Вышел 1-й том комментария Библейская Динамика на английском

Его можно приобрести здесь https://www.amazon.com/dp/1949900207

Приобретите и подарите своим англоязычным друзьям - это ваша огромная поддержка нашей деятельности!




Борис Беленький●●«Враг народа». Мои воспоминания●Глава 5. Снова в Петрограде

Материал из ЕЖЕВИКА-Публикаций - pubs.EJWiki.org - Вики-системы компетентных публикаций по еврейским и израильским темам
Перейти к: навигация, поиск

Книга: «Враг народа». Мои воспоминания
Характер материала: Мемуары
Автор: Беленький, Борис
Дата создания: Могилев, 1967 г., опубл.: 2013 г.. Копирайт: правообладатель разрешает копировать текст без изменений
Глава 5. Снова в Петрограде

Уныло и малолюдно было на улицах Петрограда в то осеннее утро 1920 года, когда с корзинкой в руке я вступил в него. У вокзала единственный транспорт — ручная тележка. В трамвай с корзинкой боюсь сунуться, и подзываю тележку. Оказывается,

за деньги везти он не хочет. Договариваемся доставить мою корзину от бывшего Царскосельского (ныне Витебского) вокзала на Староневский проспект за 1 кг хлеба. Шествую с возчиком рядом. Видит он по мне, что город я знаю, что я здесь не новичок, и рассказывает о тяжёлой жизни в городе, о голоде, о тяжело пережитых днях наступления на Петроград Юденича и пр. Чувствую, что Питер столь же голодный, как и в 1918 году, когда я его покинул и невольно закрадывается мысль, выдержу ли? А вместе с тем берут раздумья: война всё же окончена, должно пойти на улучшение. Вот ведь и рабфаки открывают, совсем, как в мирное время. С этими мыслями я вскоре оказался у цели путешествия.

На следующий день с утра я уже был в Петропрофобре. (Казанская ул. 7), который ведал профессиональным образованием. После проверки документов я был направлен на рабфак 1-го Петроградского политехнического института в Лесном (Дорога в Сосновку 1/3). На рабфаке меня определили во вторую группу, то есть в группу, которой предстоят 2 года обучения, чтоб закончить среднее образование и подготовиться к поступлению в ВУЗ. Политехнический институт в то время только оживал после долгих лет войны и революции, когда он почти бездействовал. Огромный двор института был в запустении. Главное здание, стоявшее посреди двора, закрыто и не работало. Весь двор загрязнен, и только отдельные тропинки обнаруживали, что между некоторыми зданиями поддерживается связь и в них теплится жизнь. Учебные помещения не отапливались и в них лишь немногие аудитории использовались. В институте приступили к занятиям студенты, прервавшие занятия из-за войны или революции. При этом студентам, которым немного осталось до окончания курса института (дипломный проект или незначительная часть теоретического курса), оказывались некоторые льготы. Они назывались ускоренниками, и им выдавался улучшенный паёк. Кроме «ускоренников» было немного молодых студентов 1-го курса, первого после войны приёма 1920 г. и, наконец, мы рабфаковцы. Вполне понятно, что столь небольшое число студентов не могло заполнить огромный институт, рассчитанный на несколько тысяч учащихся.

Рабфаковцев было человек 80. Возглавлял факультет профессор В. М. Филиппов. Преподавателями были, в основном, студенты старших курсов института. Несмотря на холод, занятия проходили в нетопленных аудиториях 2-го общежития. Кормили нас очень плохо. Сейчас мне даже трудно вспомнить, чем мы были сыты. Хлеба выдавали очень мало, около 200 г. в день. Обедали мы в студенческой столовой, и обед был голодный. Мне пришлось несколько раз дежурить на кухне столовой. В обязанности дежурного входило следить, чтобы отпускаемые продукты не прошли мимо котла. Когда я в первый раз увидел, что в котёл опускается тощая конина и к ней немного мёрзлой картошки, я перестал наблюдать и подозревать воровство. Едва ли, решил я, кто-нибудь польстится на такое. Но мы ели. Другого не было. Летом 1921 г. многие из рабфаковцев за воротами института (на Ревельском или Юрьевском проспектах в Гражданке) засадили небольшие огороды, и зиму с 1921 на 1922 г. удалось прожить менее голодно.

Жила наша группа рабфаковцев в одноэтажном деревянном доме в Гражданке (за задними воротами института). Отопление в доме было печное. Дрова для топления добывались ночью от разбора такого же дома, в каком мы жили. Таких домов, в которых до Революции обычно жили студенты, в Гражданке было много. Теперь, покинутые убежавшими хозяевами, они стояли пустыми, заколоченными, и многие из них самовольно и тайком по ночам разбирались на топливо. Смотреть за этим было некому.

И вот, в таких условиях, голодные, холодные порой и оборванные (за 2 года моего обучения на рабфаке было выдано 6 пар сапог), рабочая и крестьянская молодёжь начала «грызть гранит науки». Теперь, по прошествии многих десятков лет могу утверждать, что в этом деле было немало издержек Революции. Не менее одной трети были непригодны к обучению. Просто мозги не принимали элементы науки, и, конечно, впоследствии отсеялись. Весной 1921 г. мои занятия на рабфаке были прерваны. В начале марта вспыхнуло Кронштадское антисоветское восстание, и всех коммунистов института призвали в армию на подавление восстания. В числе призванных был и я. В советской художественной да и исторической литературе лишь однажды в «Роман-газете» мне встретилась эта тема и то побочно и неверно. Вообще же восстание это замалчивалось. Даже славословы и подхалимы времён культа Сталина, приписывавшие ему подавление всех восстаний, не взяли на себя смелость приписать Сталину подавление Кронштадского мятежа 1921 г.

И, действительно, Сталин к подавлению этого мятежа не имел касательства. Это восстание произошло в дни, когда Ленин счёл нужным многое изменить в жизни страны. Именно в эти дни продразвёрстка была заменена продналогом. Закон об этом был нам прочтён в казарме. Это восстание предшествовало введению нэпа. Почти одновременно с Кронштадтским восстанием происходило Ишимское восстание в Западной Сибири, охватившее огромную территорию по реке Иртыш. Кстати, оно также в литературе не освещено, и я о нём узнал в Сибири, будучи в ссылке. Какие лозунги Ишимского восстания легко догадаться по той крестьянской массе, которая в нём участвовала. Все эти восстания и определили замену продразвёрстки продналогом и затем нэп. Лозунг Кронштадского восстания — «Советы без коммунистов». Это уже не экономическое требование, а сугубо политическое, антисоветское. И, действительно, заправилами восстания были белые офицеры, в частности, тогда назывался бывший царский морской офицер Козловский, который был непосредственно связан с генералом Маннергеймом (Финляндия). Этот Козловский предлагал Петрограду сдаться и не оказывать сопротивления в установлении новой власти. В противном случае, он угрожал прямой наводкой с крейсеров «Марат» и «Севастополь» (точного названия крейсеров не помню) снести город. Хотя Кронштадту и не устоять против всей России, но положение создалось угрожающее. Во-первых, Кронштадт — первоклассная морская крепость с боевыми кораблями в её распоряжении. Она могла причинить Петрограду немалый ущерб. Затем, надо иметь в виду, что Кронштадт прикрывал Петроград с моря. Руководители восстания, связанные с Финляндией, могли вызвать вмешательство и высадку войск враждебных Советскому Союзу империалистических государств. Мог быть создан новый фронт. В этом была большая опасность.

Студенческий отряд наш, слившийся с другими мобилизованными коммунистами Выборгской стороны, располагался в прекрасном здании Политехнического училища (Симбирская улица на Выборгской стороне). Вероятно, ни одна воинская часть в мире не имела столь фешенебельные казармы, как наш отряд: паркетные полы, огромные окна с ковровыми гардинами, большой Золотой Зал собраний и пр. Только холодно, нетоплено в помещении. Зато сытней, чем в институте, по крайней мере, хлеба больше. Отряд нёс охрану Выборгской стороны. Периодически из отряда выделялась группа бойцов, которые направлялись на станцию Лисий нос по финляндской ж-д. Оттуда роты уходили по льду Финского залива на Кронштадт.

Из нашего отряда, как стало известно после подавления восстания, подо льдом Финского залива погиб рабфаковец Данен-Гирш (он был родом, кажется, из Витебска). Из мер, принятых командованием и правительством, ускоривших подавление восстания, помню:

1. Движение в городе после 9 часов вечера было запрещено.

2. Хоть мы и не нуждались в агитации или пропаганде, нас «просвещали». Так, однажды днём нас привели в Петропавловскую крепость (на Петроградской стороне), и перед нами с ободряющей напутственной речью, перед отправкой на Лисий нос выступил тов. Ломинадзе. Нам его отрекомендовали, как работника Коминтерна (в последствии я эту фамилию слышал неоднократно: в 30-х Сталиным был разгромлен «блок Сырцова-Ломинадзе». Сырцов был председателем Совнаркома РСФСР. В чём заключался блок и поныне не знаю. Могу лишь предположить, что оба они пали жертвами произвола и беззаконий сталинских лет. Случайно я узнал, как был загублен Ломинадзе, об этом я расскажу позже.

3. Одной из важных мер, ускоривших падение восставшего Кронштадта, была маскировка под снег, предложенная приехавшим в Петроград Троцким. Все швейные фабрики и мастерские города были переключены на пошив белых халатов. Многие женщины с других производств были привлечены к этому же. И всякий воин, идущий на Кронштадт по льду Финского залива, обязательно и принудительно облачался в такой халат.

4. Наконец, должен отметить, что в городе, видимо, было неспокойно среди рабочих. Так я был свидетелем, как член бюро Выборгского райкома партии тов. Сухомлин (я был знаком с ним по 16-ой армии) выходил несколько раз к воротам заводов во время обеденных перерывов и вылавливал некоторых рабочих, отправляя их тут же под арест.

Город в эти дни жил в сильнейшем напряжении. Положение усугублялось тем, что по-прежнему было голодно. Люди ещё не успокоились от недавних «попрыгунчиков», которые и теперь ещё иногда появлялись. Районом наибольшего свирепствования «попрыгунчиков» был Старо-Невский пр. у Александро-Невской лавры. Со слов очевидцев и лиц, ставших жертвами нападения «попрыгунчиков», они представлялись в следующем виде: люди, одетые в белые балахоны с капюшоном на головах, стоящие на колодках с пружинами, подходят к жертве и при этом ногами нажимают на пружины. От этого тело подпрыгивало, наводя на жертву страх, и они готовы всё отдать, лишь бы живым уйти от «попрыгунчиков». Обычно, «попрыгунчики» пользовались тем, что улицы были тогда слабо освещены ночью, и обирали прохожих. Я склонен думать, что дело не в уголовных элементах, которые облачались в попрыгунчиков, а за ними стояли люди, преследовавшие политические цели — сеять панику среди населения. Впрочем, так думаю не только я. Об этом писали и тогдашние Петроградские газеты.

И всё же, несмотря на все трудности, восстание удалось вскоре подавить. 18 марта 1921 года Кронштадт снова стал советским. И вскоре студенты были отпущены в институт для занятий.

На рабфаке занятия шли своим чередом и нам пришлось наверстывать упущенное. Первый учебный год, кроме трудностей бытовых и голода, принёс мне первую неприятную болезнь. В рождественский перерыв я поехал в Могилёв, к родителям. Гостило тогда в Могилёве много студентов, и через две недели все собрались обратно в Петроград. Стояли зимние суровые дни. Ехали мы в теплушках, конечно, без обогрева, сидя и лёжа на полу. Раза 4 поезд останавливался в пути, на виду у бокового леса, и пассажиры выходили заготавливать дрова для паровоза. Дорога от Петрограда до Могилёва вместо 20 часов продолжалась 3 суток. Всё это время мы питались всухомятку, тем, что у каждого было из дому. Ни варева, ни чая не было. Даже воду имели не постоянно. По прибытии в Петроград я захворал. У меня появилась трещина прямой кишки. Я исходил кровью и был помещён в хирургическое отделение клиники Виллие (недалеко от Литейного моста на Выборгской стороне). Насколько я понял со слов врачей, я подлежал оперированию. Но осмотревший меня профессор Добротворский решил делать прижигания ляписом, и сам произвёл первое прижигание, объяснив молодому врачу — ассистенту, когда и как действовать в дальнейшем. Каждое такое прижигание причиняло мне адскую боль. Меня на тележке в операционную. Затем вторжением чего-то металлического, должно быть пинцетами из меня что-то извлекали… прижигали. Облитого кровью в белье красном от крови меня обратно на тележке доставляли в палату. Так продолжалось 7-8 раз. Профессор Добротворский только один раз осмотрел меня. А мне так хотелось, чтобы он собственноручно лечил меня. Уж не очень хорошо, когда малоопытная тяжелая рука молодого врача учится на твоем теле.

Я вернулся в общежитие института. Единственно, чем я мог напитать себя после болезни, были 5 сваренных в мундире картошек. Тяжело было жить, тяжело было постигать науку. В таких условиях прошёл мой первый учебный год.

Второй учебный год, 1921-22, прошёл менее болезненно. Помогал небольшой при доме огород. К тому времени у меня уже появился ученик, которому я давал уроки математики, и немного зарабатывал. Да и в городе полегчало, кое-что появилось в магазинах, а на частном рынке нэпманы выбрасывали давно невиданные продукты, были бы деньги.

В июне 1922 года на рабфаке состоялись выпускные экзамены. Мы были подвергнуты экзаменам по математике, физике и русскому языку. Затем выпускной вечер и… мы свободны для выбора ВУЗа по вкусу, по склонностям, по успеваемости. Большинство товарищей поступило на факультеты Политехнического института. В то время в нём работало, кажется, 9 факультетов и можно было выбрать любую техническую специальность. Тем ни менее я решил перебраться ближе с окраины к городу и избрал Петроградский институт инженеров путей сообщения. Эта специальность привлекла меня ещё со времени работы в Трибунале, где я сталкивался с Управлением военных сообщений. Я был не одинок. В этот институт поступили 4 товарища из нашего рабфака. Прежде чем на лето поехать в Могилёв, я сдал документы в Путейный институт и был зачислен студентом. С этого времени я ступил на стезю инженерного образования, мечту моего детства. Не только общее среднее образование я закончил за эти 2 года, но и политическое моё развитие несравненно поднялось. В Путейный институт я пришёл подготовленным и политически.