Леонид Рубинштейн●●Нельзя забыть●Соседи

Материал из ЕЖЕВИКА-Публикаций - pubs.EJWiki.org - Вики-системы компетентных публикаций по еврейским и израильским темам
Перейти к: навигация, поиск

Книга: Нельзя забыть
Характер материала: Мемуары
Автор: Рубинштейн, Леонид
Дата создания: апрель 2011, опубл.: октябрь 2011. Копирайт: правообладатель разрешает копировать текст без изменений•  Публикуется с разрешения автора
Соседи

Когда наступил критический момент, и совсем не было еды, я выбрался из гетто и пошел на свою старую довоенную улицу Карла Либкнехта. Мы жили в доме № 6. Он был на три квартиры. Наша квартира была первая, во второй жили Шуман Христина с двумя дочками и муж ее Гриша. Она была полька по национальности. Во всяком случае, вера у нее была католическая, это я знаю. Очень любила выпить, и муж любил, и сын. Он рядом жил.

Я вырвался из гетто – голодаем, нечего есть – и пришел к ней. Зашел в сенцы, и она как раз там стояла: «О­о­ой!». Как увидела меня – давай обнимать и ­целовать: «Ты? Як ты жив? Як пришел сюда? Вой­вой­вой, молодец, добра! Як я рада! Заходи в хату. Заходи в хату». Я говорю: «Тетя Христина, а кто у вас там?» – «Ой, хто у нас там... идем!».

Она открывает дверь, кухня сразу, там стоит вешалка на четыре рожка, и на каждом рожке висит немецкая шинель и фуражка, а на ней череп. И я знал, что это или СС, или СД. Только у них были черепа на фуражках. Я как увидел, в глазах темно стало. «Нет, не пойду», – говорю. «Ой, яны ж ничога не понимаюць, ой, матом ругаюцца да и все. Идем!» – и затащила меня. Говорит: «Это мой племянник». Как она по-­немецки разговаривала, как они ее понимали – не знаю. Старшая дочка ее, Наташка, сидела у немца на коленях, и он ее тискал. Она красивая была. Младшая, Зойка, была намного младше, она по хате бегала. Она тоже ко мне, а мать ей: «Уйди!». Чтобы она слова не сказала, потому что скажет «еврей», так будет... Наташка вскочила и давай меня целовать. Наташка­-то поняла, она взрослая уже, лет девятнадцать, наверное, намного старше меня.

Эти немцы взяли и налили мне стакан водки. А я никогда еще водку не пил, и голодный. Я только сказал: «Тетя Христина, если я сейчас выпью, я упаду». И она схватила тоже стакан, себе отлила, а немцу говорит: «Он киндер, ему столько нельзя». Немного мне оставила, я выпил.

Немец дает мне кусок хлеба и сала. И в голове у меня мелькнула мысль, что если я сейчас наброшусь на еду, то он может заподозрить что-то. А на столе стоят и огурцы, и капуста, и сало, и колбаса. Может быть, это немцы принесли, может быть, у Христины были запасы. Она всегда держала двух кабанов. Даже не знаю, смог я сымитировать, что не голодный, или нет. Брал по маленькому кусочку и тихонько ел.

Потом Христина вывела меня, дала кусок сала, хлеба, картошки. Сказала: «Иди аккуратненько, через дворы. Сможешь – приходи. Чем смогу – всегда помогу. Передай привет родителям». А родителей уже не было.

Я вышел довольный, с этим мешочком на спине. Встречаю своего друга, Шурку (фамилию не буду называть, поскольку дети его сейчас живы), с которым вместе учился в одном классе, вместе играли в футбол, жили через три дома. Дом у них был богатый, красивый, большой. В 38­м году фабрика имени Куйбышева даже сняла у них комнату, и там учились – много ведь было безграмотных до войны – взрослые люди. Он меня увидел: «Жидовская морда! Что ты тут делаешь?! Ты не имеешь права тут быть!». Я ему: «Шурка, ты что, с ума сошел?». А он прямо бесится: «Я сейчас полицию позову!». Я говорю: «Шурка, одумайся! Что я тебе сделал плохого?». Он пошел на меня. Я мешок, что мне Христина дала, поставил на землю, а у нас перед домом палисадник был, я от заборчика штакетину оторвал и как врежу ему по голове, а потом за мешок и припустил через дворы. А сам думаю: «Ну, елки­палки, как я мог попасться».

Вернулся через еврейское кладбище, я знал там ход, где проволоки не было. Кладбище большое было, его не до конца огородили. Я много раз бывал там, но к Христине уже больше не приходил.

Когда я в русский район выбирался, «лату» с одежды снимал. Она у меня не пришита была, а на булавках крепилась. Так что, когда нужно было, я ее быстренько снимал, а потом на место прикалывал. Дома я тоже старался без «латы» как можно чаще ходить, чтобы место от нее не становилось заметным.

…Закончилась война, я вернулся в Минск, работал маляром. Ремонтировали мы лечкомиссию: старый корпус там есть, красивый такой. А тогда в лечкомиссии все руководство республики лечилось, все светила медицины были там. Я иду по коридору, смотрю – навстречу мне Шурка в белом халате. Он закончил мединститут, стал неплохим хирургом. Он увидел меня: «Лазарь! Ой!». Я говорю: «Сука ты! Ты все помнишь?». Он в ответ: «Ой, ну, слушай, мы же дети были, ну, дурные были. Я рад, что ты живой». Я ему: «Шурка, уйди». Матом ему: «Уйди! И я тебя прошу: пожалей себя! Я не выдержу, я тебе голову разобью, пусть даже меня посадят!» Он развернулся и ушел.